Алёна Даль — прозаик, публицист, член Союза писателей России, организатор культурных проектов. Инициатор создания творческого Альянса и Литературного конкурса-фестиваля «Живые души».
Родилась и живёт в Воронеже. Два высших образования, работа на радио, в печатных СМИ, издательский бизнес, сотрудничество с туроператорами и гражданским флотом, морская кругосветка, путевая публицистика, преподавание на филологическом факультете Воронежского Государственного Университета.
Публиковались в российских и зарубежных литературных журналах: «Москва», «Нева», «Роман-газета», «Наш современник», «Лиterraтура», «АТМА», «Новый Свет» и многих других (всего более 40 наименований).
Автор книг прозы «Хождение по Млечному пути» (повесть-странствие), «Живые души» (роман), «Жизнь начерно» (сборник рассказов). Участник многих литературных сборников и альманахов.
Лауреат международного конкурса «Книга Года», премии им. Куранова, победитель конкурса маринистики им. Бадигина, неоднократный лауреат международного конкурса «Русский Гофман», дипломант премий им. Салтыкова-Щедрина, им. Левитова, обладатель приза читательских симпатий конкурса «Есть только музыка одна» и других литературных наград.
Автор курса лекций «Книги и социум». Член жюри и мастер конкурса-фестиваля «Расправляя крылья». Участник книжных выставок, литературных и культурных фестивалей в России и за её пределами.
На портале Textura публикуется впервые. Мы предлагаем читателям фрагмент нового романа Алёны Даль.
Редактор публикации — Елена Черникова
Белое поле, Чёрное море
Фрагмент романа
Посвящается брату
Часть 1
Замершая над палубой косматая волна зазвенела, осветилась изнутри тревожным зеленоватым светом и рухнула всей тяжестью на Тараса Петренко. Он чувствовал её приближение, знал, что этим кончится, но не мог оставить штурвал. Что поделать — его вахта пришлась на шторм, а погоду в море не выбирают. Кнопка тревоги мигала красным, разрывался судовой динамик, но корабельную сирену, похоже, никто не слышал. Тарас успел вцепиться в штурвал и задержал дыхание. Раз, два, три… десять, пятнадцать… двадцать семь…
* * *
— Выныривай! — закричал что есть мочи Серёжка.
Но Тарас не спешил. Он видел сквозь илистую муть машущего рукой друга, за его спиной — бабу Зину в перепачканном вареньем фартуке — она со всех ног бежала к реке. Ей доложили, что внук на спор сидит под водой до измора.
— Вот я тебе уши-то сейчас надеру! — на ходу она вытирала руки о передник, словно надирать уши полагалось только чистыми руками.
— Тикай! — взвизгнул Серёжка и бросился наутёк.
Когда воздуха совсем не осталось, и перед глазами поплыли оранжевые, как вспышки петард, всполохи, Тарас вынырнул.
* * *
Волна ушла. Он сидел на смятой простыне в каюте и хрипло дышал, вбирая лёгкими сухой воздух. В иллюминатор лился бледный лунный свет. Лёгкая зыбь била о борт корабля. Опять этот сон! — снова он тонет, и нечем дышать.
Тарас Андреевич нащупал на тумбочке телефон и, вглядевшись в экран, понял, что уже не заснёт. Через час вахта. Петренко вытянулся до хруста, потёр ладонями глаза и уставился в невидимый потолок. Тьма ломила глаза. Свинцовая подушка давила на затылок.
Глава 1
Давным-давно, когда Тарас Андреевич был маленьким Тараской и жил у бабушки Зины в деревне, вот так же, глядя в потолок, часто коротал он минуты до утренней зорьки. Удочки стояли наготове за дверью, червяки с вечера копошились в консервной банке, не подозревая о своей печальной участи.
Как только истаивали последние сгустки ночи, в окно влетал ком сухой земли и глухо шлёпал о пол. Это Серёжка. Тараска заметал землю под коврик и шмыгал мышью мимо приоткрытой на веранду двери, где ворочалась во сне баба Зина, мимо сарая с чуткой козой Мотькой, мимо летней кухни, живого в ночи плетня, ворчливой калитки… и бегом на Безымянку!
Безымянка манила ребят не только рыбалкой и тарзанкой у старого, узловатого вяза. Оба знали, что их речка катит свои волны далеко-далеко — аж до самого Чёрного моря. Им казалось, если построить корабль, хотя бы самый махонький, то можно уплыть вниз по течению, и при известном запасе еды, воды и удачи, добраться до больших белотрубых пароходов, гудящих басовито и таинственно. Там, в южном городе с загадочном именем Одесса, учат на капитанов. Об этом поведал им хромой дед Кузьмич в выцветшей тельняшке, с синим якорем на запястье.
Вода завораживала друзей своей текучей, медлительной силой, стремительной мощью на перекатах у старой мельницы, непостижимой глубиной и бесконечностью. И всё, что было связано с ней, вызывало у мальчишек не только обычный купально-рыболовный интерес, но и какую-то сладкую тоску.
Серёжа и Тарас подружились в раннем детстве — родители привезли их в Белое поле к бабкам — сил набраться перед школой, молока парного попить. И так случилось, что дома их стояли точно друг напротив друга, только разделены были седым, ковыльным лугом. Он казался необъятным, и если бы ни речка Безымянка, разрезавшая его пополам, но и соединявшая обе половины, то вряд ли мальчики повстречались бы.
Серёжа приехал из Белгорода, Тарас — из Харькова. Ребята были ровесниками, примерно одного роста, сложения, только разной масти: черноглазый, вихрастый Тарас, быстрый на ногу, горячий на слово, и русоволосый, рассудительный Сергей с близорукими, а потому всегда прищуренными глазами. Их бабушки — Зина и Нюра — с утра до вечера занимались хозяйством, а внуки целыми днями были предоставлены сами себе, что всех устраивало.
По словам Егора Кузьмича — единственного в деревне деда — Белое поле существовало с незапамятных времён. Когда-то по этой земле проходила Засечная черта, отделявшая Русь от Монголо-Татарской Орды. До сих пор археологи находили здесь наконечники стрел, пряжки и монеты. Но белопольцы привыкли выкапывать всё это в своих огородах, а потому к находкам археологов относились снисходительно.
Название селу дал идеально круглый, будто циркулем вычерченный луг, поросший гривастым ковылём — да не простым, а эндемиком, нигде больше не произраставшим. Завитые его кудри при аномальной низкорослости превращали луг во время цветения в шелковистое море, на которое и ступить страшно — вдруг утонешь?
Ровно посередине круглое поле рассекала река Безымянка — не по равнинному бурливая, холодная, своенравная. Зыбкий, вихляющийся мостик соединял оба полукружья. У края поляны в водах Безымянки крутилось колесо — всё, что осталось от старой водяной мельницы. Ниже колеса — запруда. После неё река становилась смирной, и катила свои волны по обычным речным законам — влево-вправо, петляя между дубравами и заливными лугами, набирая с каждой петлёй ширину и полноводность. Где-то далеко она впадала в Ворсклу, Ворскла — в Днепр. А уж он-то катил свои воды к самому Чёрному морю.
С запада поляну подпирал лес. На востоке колыхались сизые перелески, заросшие васильками поля. Дома в селе стояли по обе стороны от Безымянки — две полукруглые улицы, на каждой по десятку домов.
Сообщение с большим миром было условным — асфальтовую дорогу, проложенную ещё в шестидесятых, ни разу не ремонтировали. Да и к чему? — не было в Белом поле никого, кому требовалось ездить по ней чаще, чем раз или два в месяц, до ближайшего крупного села, где сберкасса и магазин, церковь и почта. А автолавка приезжала сама.
Дети в Белом поле водились только летом, на каникулах. В один из жарких июньских дней тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года прибыли и наши герои.
* * *
— Вот, будешь с Серёжей дружить, — баба Зина подвела к Тарасу щуплого, белобрысого мальчишку со сбитыми коленками. — Нюрин внук.
— Привет, — мальчик по-взрослому протянул руку и крепко сжал ладонь. — Тебя как звать?
— Тарас.
— Ну вот и хорошо, играйте вместе, — обрадовалась баба Зина, закинула на плечо грабли и пошла в низину сгребать сено.
— Пойдём на реку, — с ходу предложил Тарас. — Плавать умеешь?
— Немного, — ответил Серёжа и покраснел.
Отец пытался научить его держаться на воде, но не преуспел в этом. Единственное, что удалось — победить страх воды. Этим бесстрашием и собирался теперь воспользоваться Серёжа, чтобы не ударить в грязь лицом перед новым другом.
Безымянка нежилась в лучах полуденного солнца. Но когда ребята подошли ближе, Серёжа увидел, что нежность реки притворная: узкое русло вгрызалось в берега, упрямо сохраняя прямолинейность. При этом неглубоко — когда Тарас с разбегу вбежал в воду, река раздалась, показав ребристое песчаное дно в солнечных кляксах. В такой точно не утонешь.
Серёжа скинул одежду и вступил в воду. Преодолевая тугие толчки, дошёл до середины и лёг плашмя, как учил его отец. Вода подхватила ношу и плавно понесла вниз. «А плавать не так уж и трудно!» — подумал мальчик, отдаваясь течению. Он помогал реке руками и ногами. Чуть поодаль лежал на спине Тарас, беспечно разглядывая ползущие над ним облака.
— Там у колеса глубоко будет, — предупредил он, переворачиваясь на живот, — и быстро. Выйдем, когда и где скажу. Понял?
— Ладно, — ответил Серёжа, стараясь придать голосу уверенность.
На самом деле он давно устал и несколько раз пытался повернуть к берегу, но Безымянка не отпускала его и продолжала тянуть вперёд. Течение ускорилось, и чтобы оставаться на плаву, Серёже приходилось прилагать всё больше усилий. В какой-то момент мальчик хотел опереться о дно, но не нащупал его — хлебнул воды и закашлялся.
— Ты как — в порядке? — озабоченно спросил Тарас.
Он уверенными гребками резал потемневшую толщу воды, то обгоняя друга, то возвращаясь назад, играючи преодолевая норовистое течение.
— В порядке, — соврал Серёжа, стуча зубами от охватившего его холода.
Река стала шумной — словно сотни ног и рук шлёпали разом по её глади.
— Видишь вон то колесо? — Тарас протянул руку в сторону круга, производящего тот самый, похожий на аплодисменты шум, — от мельницы осталось. Там под ним раки живут. И сом, — мальчик многозначительно глянул на товарища. — Знаешь, кто это?
Серёжа отрицательно замотал головой, только бы не открывать рот, в который всё чаще попадала горькая речная вода.
— Это рыба такая огромная, — важно сообщил Тарас. — Она утопленников сосёт. — и прыснул, довольный произведённым эффектом.
Серёжа храбро улыбнулся — и снова хлебнул воды.
— Не дрейфь! Сейчас вылезаем на берег, вот здесь, — Тарас указал на поваленный ствол дерева и ловко свернул к нему, схватившись рукой за размокшие ветви. — Давай, хватайся!
Но Серёжа не успел — и провалился в кипящий омут. Голова его скрылась под водой — в зеленоватом, илистом мареве он увидел выпученные глаза раков, их грозно поднятые клешни. Слева скользнула усатая тень, обожгла ногу чем-то скользким, змеиным. Под водой крутились разбухшие лопасти в оборках водорослей. Мальчик отстранённо наблюдал за гирляндой пузырьков — они ртутными шариками катились вверх — туда, где сквозь муть просвечивало косматое солнце. Пузырьки становились всё мельче, а солнце уходило всё дальше.
Тут чьи-то цепкие руки схватили Серёжу и потащили наверх. Вода гудела в ушах, в горле булькало и рвалось. Спасительный глоток воздуха подоспел вовремя. Тарас одной рукой держал приятеля за шею лицом к небу, а другой грёб к берегу.
— А говорил — умеешь, — кричал он, выволакивая обмякшее тело на берег. — Врал?!
Серёжа ёжился на песке, кашлял и плакал. Такого стыда он не испытывал ни разу в жизни. Позор и ужас!
— Не говори бабе Нюре, — попросил он, сплёвывая песок.
— Что я — дурак что ли?
Серёжу вырвало. Друг держал его за плечи, всё ещё хмурясь. Но руки его были тверды и сострадательны.
— Ты тоже бабе Зине не говори, что я тебя на речку потащил! А то она меня крапивой выпорет.
— Не скажу, — пообещал несостоявшийся утопленник. — Спасибо, что спас меня.
— На здоровье! — Тарас улыбнулся и тут только Серёжа заметил, что у него тоже нет переднего верхнего зуба.
Глава 2
Четвёртое лето катилось под гору. Колесо старой мельницы, а вместе с ним — круговерть восходов-закатов, грибных дождей, ночных костров, купаний, рыбалок, парного молока, кислых ворованных яблок — всё крутилось и крутилось, пока не докатилось до конца июля. А главное дело так и оставалось пока в мечтах. Наконец, в последний день июля мечта разрешилась действием.
Строить корабль решили подальше от любопытных глаз — в заводи за мельничным колесом. Дед Кузьмич долго кряхтел, потом махнул рукой и выволок из сарая утлую лодку с прорехой на корме.
— Так уж и быть — дарю! — он провёл ладонью по шершавым бортам. — Бате моему ещё служила. И вам послужит. А дыру подлатаем.
Лодку — корпус будущего корабля — тащили втроём по темноте и спрятали в густых зарослях хмеля. На другой день Кузьмич взамен сгнившей приладил новую дощечку — да так ловко подогнал, что от старых только по цвету и отличалась. Растопил в ведре смолу и щедро размазал по заплате. Лодка лежала, как перевёрнутая вверх брюхом рыба, и операцию сносила с достоинством.
— Завтра всё дно смолить будем, — Кузьмич деловито поправил распорки. — Мачту я вам, так и быть, выстрогаю. А вы пока паруса ищите и верёвки.
С тех пор дни ребят были заполнены важными, тайными заботами, а не глупыми шалостями. Орудуя молотком, пилой и дратвой, дед Кузьмич попутно объяснял своим подмастерьям, из чего состоит парусный корабль и по какому принципу ходит. Именно ходит, не плавает — настаивал моряк.
Для парусов ребята приносили разное — штору, плёнку с теплицы, пропахшую картошкой мешковину, но Кузьмич всё браковал. Тогда Серёжа вытащил из чулана брезентовую палатку, с которой его отец ездил в стройотряд. Палатка лежала в кладовке много лет, запылилась, выгорела и пропахла мышами. Молния не работала. Кое-где брезент был прожжён, петли рассыпались. Словом, нерабочая палатка — никто не хватится.
— Наконец что-то путное принесли, — обрадовался Кузьмич и ловко раскроил по косой два куска, ставших впоследствии гротом и стакселем.
Парусина была тяжеловата для мачты, зато никакие ветра ей были не страшны. Паруса отвиселись, промокли под дождём и высохли, присев ловко и плотно. Добытые Тараской верёвки превратились в ванты и шкоты. Из старого весла смастерили перо руля и рукоять румпеля. И даже флажок на топ мачты прицепили.
— Нужен якорь, — сказал Кузьмич. — И якорная цепь. Можете со старого колодца снять.
— А якорь обязательно железный? — спросил Тарас, вспомнив высохший корень груши у дровницы.
— Можно деревянный, — серьёзно ответил дед.
— Как же деревянный? Дерево же в воде не тонет, — усомнился Серёжа.
— Смекаешь! — хрипло рассмеялся Кузьмич, потрепав его по затылку.
Через четыре дня снятая с колодца цепь была надёжно закреплена толстым, загнутым гвоздём к борту лодки, а на конец её прилажена вместо якоря ржавая железка от плуга. Под рынду приспособили начищенный до медного сияния Мотькин колокольчик (бабке пришлось соврать, что потерялся). Запах краски, смешанный с горьким дымом дедовых папирос, почти выветрился, яркая ватерлиния блестела на солнце. Парусное снаряжение до поры было точно и крепко увязано, а будущие моряки экзаменованы — пока только в теории — на предмет управления судном. Настал главный момент в жизни любого корабля — спуск на воду.
Кузьмич довольно кряхтел, осматривая парусник со всех сторон.
— Хорош! Может, мне с вами до Александровки махнуть? А что — такое судно и троих запросто выдержит!
Корабль, закреплённый распорками на кольях, опирался днищем на брёвна. Был он красив и свободен, как мальчишеская мечта. Призывно шуршали стянутые до времени паруса. Сверкала на солнце свежевыкрашенная палуба. Колыхался на ветру змеиный язык флага.
— Завтра быть в восемь, как штык! Спускать на воду будем. — строго приказал Кузьмич, проверяя руками натяжение шкотов, и вдруг замер. — Фу, ты! Чуть не забыл! — хлопнул себя по лбу. — Имя-то кораблю не придумали! Как же спускать без имени?
— Мы придумаем! — пообещали мальчишки.
— Успеете до завтрашнего утра?
— Успеем! — выпалили в один голос и засмеялись от распиравшего их сладкого предвкушения.
— Добро! — Кузьмич засмолил папиросу. — Тогда до завтра! — и скрылся за поворотом.
А Тарас с Серёжей пошли к мосту. Река Безымянка, текущая навстречу, исхоженная вброд, исплаванная вдоль и поперёк, испробованная удочками, раколовками и сетями, представлялась им сейчас дорогой к большой воде и к большой мечте.
— Ну и как назовём корабль? — спросил друга Серёжа, когда они подошли к мосту.
— Погоди ты с названием. Что бабкам скажем? — озабоченно произнёс Тарас.
В судостроительном азарте ребята и не вспомнили о главном препятствии предстоящего плавания. Баба Нюра и баба Зина сквозь пальцы смотрели на долгие отлучки внуков, не замечали пропавшей утвари, вымазанных смолой пальцев. Главное — внуки были сыты, целы и невредимы. А где были? Чем занимались? — выведывать не было времени. Да и взрослые уже мальчишки — двенадцатый год обоим —должны соображать, что к чему.
Так рассуждали белопольские старухи, крепко привязанные к земле, далёкие от морских грёз, да и от любых других мечтаний.
— Давай Кузьмича попросим нас прикрыть? — предложил Серёжа.
— Интересно, и как он нас прикроет?
— Пусть скажет, что мы с ним в ночное пойдём! А через день письмо передаст.
— Какое ещё письмо?
— Ну, чтоб не волновались. Я напишу.
— Думаешь, оно их успокоит?
— А ты что предлагаешь? Исчезнуть без объяснений?
Тарас призадумался.
— Ладно, пиши письмо. Только обеим бабкам пиши, за двоих сразу.
— Замётано! — Серёжа положил руку на плечо друга. — А корабль давай в честь нашей дружбы назовём! Что тут раздумывать?
— «Дружба»! — утвердил Тарас, прижимая к своей вороной русую голову друга. — Идёт!
Так, обнявшись, стояли они в вечернем тягучем закате у Безымянки. Река отливала мёдом и была уже подёрнута первым пушком вечернего тумана. Вдали брехали собаки, встречая деревенское стадо. От мостка Тарас пошёл направо, а Серёжа — налево.
Глава 3
Завидев на пороге Егора Кузьмича, Анна Степановна вытерла о фартук выпачканные в муке руки.
— Что это ты, Кузьмич в такую рань? Аль не спится?
— Спится, Нюр, спится! Да скучно спится — с тобой было б куда веселее! — крякнул дед.
— У, чёрт старый! — рассердилась бабка, замахнувшись скалкой.
— Ладно тебе, пошутить нельзя! — увернулся Кузьмич. — Пришёл вот внука твоего, Серёжку со мной в ночное отпросить. Дюже просятся они с Тараской.
— Чего же они сами-то не отпрашиваются? Чего тебя засылают?
— Да ляд их знает! Небось, боятся.
— Ни черта они не боятся! Вона шляются целыми днями незнамо где.
Толкнула дверь в комнату внука.
— Серёнька, вставай! Сырники стынут.
Мальчик стоял всё это время за дверью и слушал разговор старших. Сердце колотилось — ведь от его результата зависел весь дальнейший план. Ночью он почти не спал — сочинял письмо. Свёрнутый вчетверо тетрадный листок в клетку лежал в кармане. Под кроватью скрывался собранный накануне отцовский рюкзак. В ночное такие не берут. Как вынести незаметно?
— Ща, бабуль! Встаю! — ответил он сонным голосом и нарочно громко зевнул.
В два прыжка метнулся к окну, отдёрнул занавеску и выпихнул рюкзак прямиком в малиновый куст, обломав ветки, обсыпав наземь перезревшие лиловые ягоды.
Потирая глаза, вышел в горницу.
— Доброе утро, бабуль! Привет, Кузьмич!
— Какой он тебе Кузьмич? Зови как положено — Егор Кузьмич, — шикнула бабка.
— Нехай зовёт, как хочет, — разрешил дед. — Ты чего же это в погон-то не спешишь? — он тайком подмигнул Серёже.
— Я готов. — бойко ответил мальчик и шагнул к двери.
— Готов он! — преградила дорогу баба Нюра. — Сперва поешь. Потом отпросись у бабки — что это за тебя Кузьмич просит? Аль языка нет?
— Бабуль, да я хотел… — замялся внук.
— Ладно уж. Хотел он. Хотеть — не сделать! — сердито отчитала бабка. — Накладывай скорей, да сметаны побольше клади, — она подвинула плошку с густой, кремовой, только из погреба сметаной. — И ты, Кузьмич, садись! Что уж в погон голодным идти.
Егор Кузьмич хотел отказаться, но не смог совладать со сладким духом, разлитым по горнице, отвести взор от пышущей жаром золотистой горки. Махнул рукой и подсел. Где-то в глубине души покусывала его совесть за вынужденное, хоть и благородное враньё. Да и кому? — Нюре! Но поступок свой он оправдывал незыблемым морским братством.
Тем временем хозяйка навязала узелок с собой, завернув горку сырников сперва в пакет, потом в старый клетчатый платок, чтоб не остыло.
— Смотри, Кузьмич, головой за внука отвечаешь! — приказала строго.
— Само собой! — с набитым ртом ответил Кузьмич.
Настал черёд Тараску отпрашивать. Но Зинаиду так просто не уболтать. Егор Кузьмич пошёл на хитрость.
— Зинаида, доброго денёчка! Слыхала, в совхозе полставки дают для помощника пастуха в ночном? Вот ребят беру — пусть учатся деньги зарабатывать!
— Дело хорошее, — неожиданно легко согласилась баба Зина. — Только Тарас наказан. Все верёвки из дома перетаскал куда-то. И не признаётся куда. Хотела давеча Мотьку перевязать, кинулась — нет верёвок!
— Эхе-хе. Да-а-а. — дед поскрёб затылок.
— Баб Зин, а у меня ремень есть, длинный, — неожиданно предложил Серёжа. — Вот! — он вытянул из рюкзака старые вожжи. — Только, пожалуйста, отпустите Тараса с нами!
Две пары изумлённых глаз уставились на мальчика, но баба Зина этого не заметила. Деловито пощупала вожжи, проверив на прочность.
— Сойдёт на первое время. А ты, негодник, — она обернулась к замершему у крыльца внуку, — чтобы с зарплаты первым делом новую верёвку бабке купил! Понял?
— Понял, — покорно отозвался внук.
— Ладно, некогда мне с вами лясы точить. Пошла козу перевязывать.
— Значит, можно Тараске с нами? — крикнул ей вдогонку Серёжа.
— Нехай идёт! Только что б с получки верёвку купил! А не то до конца лета дома будет сидеть!
Зинаида Петровна скрылась в сарае. Тараска прыгнул к дровнице, вытащил из-под колоды мешок с припасами и бегом пустился по ковыльному лугу в сторону моста.
— Чего замерли? — обернулся он. — Быстрей! А то вернётся — заставит мешок показывать.
Вся троица заспешила к заводи, где был спрятан корабль.
— Ох, впутали вы меня, черти, старого дурака! — сокрушался Кузьмич, едва поспевая за мальчишками. — Ох, и попадёт мне от ваших бабок!
Но делать нечего — назад пути нет.
Глава 4
Корабль, замаскированный в хмельных зарослях, дремал. Но как только услыхал шаги моряков, ожил — зашуршал, заскрипел приветственно, зазвучал только ему ведомыми корабельными звуками. Молча раскидали ветки, смели с палубы листья, сухие шишки хмеля. Кузьмич вытащил из-под куста банку с остатками краски.
— Ну что, названье кораблю придумали? — спросил, обтирая кисть смоченной в керосине тряпицей.
— «Дружба»! — хором ответили ребята.
— Ишь ты! Хорошее имя, — одобрил Кузьмич.
— А можно я сам напишу? — попросил Серёжа.
— Пиши, коли хочешь! Вот здесь меть, — дед провёл рукой по борту и неожиданно всхлипнул.
— Ты чего это, Кузьмич?
— Да так, молодость свою вспомнил. Как юнгой взяли меня на «Отважный». Я тогда немногим старше вас был, четырнадцать годков. — Дрожащими пальцами он закурил папиросу. — Ну, что уставились? Рисуйте скорей названье — краска эта дюже быстро сохнет.
— Хочешь, по очереди будем буквы писать? — предложил Серёжа другу, взяв в руки кисть.
— Не, давай ты. — ответил Тарас. — А я чур в рынду ударю, когда отходить будем.
Серёжа кивнул и старательно вывел первую, самую корявую букву «Д». Писать на борту оказалось не так-то легко. Кисточка плясала и вырывалась из рук. Краска густела и липла к пальцам. Вот появилась вторая буква «Р», провалившись вниз, к ватерлинии, за ней «У», вытянувшая вверх нестройный буквенный ряд, затем похожая на распятого жука «Ж», кривобокая «Б» и, наконец, увесистая и прочная «А». Оставалось ещё немного краски, и с разрешения Кузьмича Серёжа написал на корме их с Тарасом инициалы: «Т» и «С».
Пока сохла краска, перебрали содержимое дорожных мешков, сверив с заранее составленным списком. Кузьмич сидел в тени будто бы безучастный к происходящему, но одним глазом зорко наблюдал за хлопотами ребят.
— Так и знал, что забудут! — он вскочил на ноги.
— Что мы забыли?
— А вот что! — он вынул из своей котомки бутылку лимонада «Буратино», с длинной, привязанной к горлышку бутылкой.
— А верёвка-то зачем? — удивились ребята.
— Скоро узнаете!
Кузьмич потрогал пальцем выведенные краской буквы.
— Высохло.
Он ловко привязал верёвку с носа корабля к торчащему из воды обрубку ствола.
— А теперь слушай мою команду! Сейчас я приподниму нос, а вы вдвоём столкнёте вот это бревно в воду. Поняли?
Ребята закивали головами.
— Раз, два, взяли! — дед опёрся коротким, толстым колом, как домкратом о землю.
Мальчишки вытолкали бревно. С глухим плеском оно скатилось в воду. Корабль накренился вперёд. Кузьмич прокопал спереди ложбину, чтобы направить киль к реке.
— Теперь на счёт три налегай, что есть мочи, — он первым упёрся ладонями в корму.
Тарас и Серёжа встали по бокам.
— Раз, два, взяли! — скомандовал дед, и все трое надавили на корму.
Лодка скрипнула, но с места не сдвинулась.
— Вы что — каши мало ели? Ну-ка, моряки, налегай крепче!
— Раз, два взяли! — закричал он зычно. — Давай, давай!
Нехотя корабль проехал вперёд и увяз носом в песке. Заднее бревно освободилось.
— Ох, погодите, дайте маленько отдышаться, — Кузьмич опёрся спиной о борт.
Тарас протянул ему фляжку с водой — дед напился, отёр рукавом всклокоченную бороду.
— Давай ещё чуток подналяжем, уже скоро. И р-р-раз, два, взяли!
Тараска с Серёжкой налегли так, что потемнело в глазах. Руки дрожали, волосы прилипли ко лбу. Ноги скользили по деревяшкам, увязали в песке. Парусник упирался, словно проверяя моряков на прочность, на верность мечте.
Но вот сопротивление ослабло. Корабль пополз по песку, всё быстрее и быстрее и врезался в воду, окатив всех тяжёлой волной. Верёвка натянулась как тетива и развернула парусник.
— Ура-а-а! — закричали мальчишки.
«Дружба» покачивалась на воде, отражаясь в речной ряби. Дед Кузьмич смотрел на ребят из-под седых бровей и улыбался в бороду.
— Ну, будет вам! — он намотал на руку швартовый конец и притянул корабль носом к берегу. — Сейчас самое главное. Идите-ка ближе!
Кузьмич взял в руки верёвку с бутылкой лимонада, размахнулся и со всей силы ударил ею о борт. Бутылка разбилась. Ребята переглянулись.
— Нарекаю сей корабль именем «Дружба». Да плавать ему без штормов и штилей! Да ходить ему по водам речным и морским, целым и невредимым! Да не уязвят его ни бури, ни рифы, ни чудища подводные, ни пираты, ни молнии! Да убережёт его покровитель моряков Святой Чудотворец Никола от всех бед и напастей!
Мальчишки стояли бок о бок, завороженно наблюдая таинственный ритуал. Вот только лимонад жалко было — зря пропал. Но дед, завершив заклинания, с ловкостью фокусника вытащил из своей котомки новую, целёхонькую бутылку «Буратино», а за нею и чекушку, и краюху хлеба, и завёрнутое в тряпицу сало.
— Ну, моряки, теперь и отметить можно! — крякнул довольно. — Но сперва погрузимся.
Тарас взобрался на борт и принимал подаваемый Серёжкой груз — пару коротких вёсел, старое ватное одеяло, баклажку с водой, рюкзак и мешки. Кузьмич приволок плащ-палатку на случай дождя и треснутый бинокль для наблюдения за берегом. Старик крикливо руководил погрузкой, посмеиваясь от непривычного, давно забытого чувства молодой удали, лёгкости и куража, сообщаемого ему этими двумя оболтусами и всей их затеей. «Что ж, пусть походят под парусом ребятки, пусть потешатся!» — думал старый моряк, глядя на счастливые лица мальчишек.
Закончив погрузку, уселись на поляне. Разложили на газете снедь и отпраздновали торжество момента — Тараска с Серёжкой лимонадом с баб Нюриными сырниками, Кузьмич — беленькой со свойским салом на ольховых шишках.
Повторили на память все морские названия, строение корабля, шкиперские правила. Заучили наизусть большие и малые речные причалы на пути к Чёрному морю, притоки, развилки и стрелки. И карту взяли для верности. Дед разомлел и тихонько бормотал себе под нос что-то из своего моряцкого прошлого, смежая веки и кренясь набок.
А мальчишкам не терпелось отправиться в поход.
— Кузьмич, а Кузьмич! Ну мы поплыли, — Серёжа легонько толкнул задремавшего деда. — Письмо вот возьми, бабуле передай, — он вложил в заскорузлую ладонь сложенный вчетверо листок.
— А и что ж, — встрепенулся дед, засовывая письмо в карман. — Не пойти ли мне с вами, морячки, до Александровки? Тут недалече. Заодно и проверю вас в деле. А там и к куму Терешке загляну.
Пошатываясь, заботливо поддерживаемый с двух сторон Тарасом и Серёжей, Кузьмич взошёл на корабль и как закричит:
— Отдать швартовы!
— Есть отдать швартовы! — резво отозвался Серёжка.
Он отвязал от причала верёвку, ловко смотал её и закинул на палубу. Оттолкнув корабль с песчаной отмели, вскочил на борт.
— Поднять паруса! — орал неистово Кузьмич.
— Есть поднять паруса! — Тарас развязал крепи и паруса с шелестом распустились.
Кузьмич сделал несколько гребков вёслами, выводя судно на середину реки. Сел у руля, натянул потуже картуз. Окинул прощальным взглядом заводь, сложил ладони рупором и гаркнул сакраментальное:
— Полный вперёд!
— Есть полный вперёд! — Тарас звонко ударил в рынду.
Лёгкий ветерок наполнил паруса, и «Дружба» заскользила по речной глади медленно и грациозно.
— Лови, лови ветер, матрос! — подсказывал Кузьмич Серёже.
— А ты, капитан, возьми-ка бинокль, да огляди береговую линию — нет ли опасности?
Тарас послушно приник к окулярам. Ни на правом, ни на левом берегу опасности не было. А была одна лишь сплошная красота, состоящая из бархатной вязи ветвей, солнечных бликов и хмельного духа приключений.
Прошли первый изгиб Безымянки.
— Ну, иди теперь ты сюда, — позвал он Тараса. — Править будешь. Твоя, считай, вахта.
Кузьмич уступил место юному капитану Петренко и пересел ближе к мачте.
— Ну-ка, Серёнька, а ты подтяни стаксель. Во-во!
Старый боцман видел, что уроки его не прошли даром. Юные моряки на ходу хватали его замечания. Мальчишки чувствовали корабль — это самое главное.
— Так и плывите: один у руля, другой — на парусах. Потом меняйтесь. Устали — причаливайте к берегу. Нечего геройствовать, ещё успеется. Место для стоянки выбирайте пологое, и чтоб было где пришвартоваться. Конец вяжите крепко, швартовым, как я учил. На ночь паруса спускайте, да увязывайте хорошенько. Для верности лучше и якорь бросить.
Парусник уверенно плыл вниз по течению. Шуршали паруса, поскрипывали канаты. Пенная дорожка за кормой, сворачивалась завитками.
— Давайте-ка, меняйтесь теперь местами, — распорядился Кузьмич спустя час.
Серёжа сел к рулю, Тарас перебрался к парусам. И снова упругая гладь реки, изгибы, стремнины, полные кувшинок заводи. Они прошли мимо рыбацкой лодки. Усатый рыбак в соломенной шляпе долго махал им вслед, не замечая поклёвки. Потревоженная стая диких уток лениво взлетела над заливом и, сделав круг почёта над кораблём, грузно шлёпнулась о воду. Лес то стискивал Безымянку в дремучих своих объятиях, то расступался, не смея удерживать вольную реку и плывущий по ней смелый корабль.
Но вот деревья разбежались, уступив место опалённым зноем лугам. Вдалеке показалась горстка домов. А когда вышли за поворот — поняли, что приплыли в Александровку.
— Не пропустите, там пристань, ниже по течению будет — вот на ней меня и высадите, — сказал Кузьмич. — А дальше уж сами!
Проплыли детский пляж. Ребятишки, издали заприметив «Дружбу», верещали, тыча пальцами: «Корабль! Настоящий корабль! С парусами!». Бабы, оторвавшись от коз и огородов, смотрели из-под руки на парусник. Иные снимали косынки и махали вслед. Иные сердито сплёвывали через плечо. Старуха у колодца мелко крестила то себя, то невиданную доселе чудо-лодку.
Вот и причал — узкий мосток с тремя рыбацкими плоскодонками. Присмотрев место, мальчишки слаженно причалили: вовремя ослабили паруса, повернули, точно подгребли вёслами, пришвартовались к торчащему из воды свободному столбу. Но узел вязать не стали — всё равно скоро отчаливать. Придраться было не к чему. Кузьмич со спокойной совестью допил чекушку, крепко обнялся с воспитанниками, пожелал «Семь футов под килем» и горланя во всю глотку «Как провожают пароходы…» заковылял к куму Терешке.
А ребята поплыли дальше.
Глава 5
На следующий день ближе к вечеру Кузьмича хватились. Стадо из ночного пригнал другой пастух. Мальчишек с ним не было.
Проводив ребят в Александровке, дед завалился к своему куму Терентию Палычу, да и пробыл у него целый день. Кум как раз самогон выгнал, первач — чистый, как слеза. Слово за слово — уж вечер. Ночевать остался, дабы не попадаться на глаза белопольцам. Наутро опохмелились, кум запряг кобылку и повёз гостя домой, в Белое поле. Это по реке быстро, а по кружной дороге — двадцать вёрст. Знамо дело, с собой в дорогу дал бутылку — как кума не уважить. Пока доехали — бутылки и нет.
Протрезвел Кузьмич только к вечеру. Хлопнул по карману — письмо. Вытащил мятый листок и стал думать, как подсунуть незаметно. Зинаиду отверг — с ней незаметно не выйдет. Увидит — ещё коромыслом огреет, а то и чем потяжелее. Значит к Нюре.
«Эх, Нюра, Нюра, прости меня Христа ради! — бормотал под нос Кузьмич. — Не со зла я тебя обманул, а токмо для пользы. Делом занял пацанов — а то бы так и болтались всё лето». Но оправдание получалось неубедительным. «Нюра, дорогая, — мысленно продолжал он. — Всему я их научил, всё самолично проверил, не сомневайся. А плавают оба чисто два щурёнка». Но знал, что и эти слова не примет Нюра.
Вот и изба. В сумерках заострилась берёза у порога. Из сарая доносилось бряцанье подойника — стало быть, корову доит. Кузьмич притаился у забора, в кустах сирени. Вот вышла Нюра, беспокойно оглядываясь по сторонам — видать внука ждёт. Вот накинула платок, побежала к мосту — к Зинаиде. Не смог Кузьмич сделать ни шагу навстречу, словно одеревенел. Только сильней сжимал в пятерне Серёжкину записку. Ушла.
Вынырнул Кузьмич из тени и положил письмо прямо на порог. Так и белел листок в сумерках. А скоро и фонари зажгут — авось, не пропустит. Вздохнул дед и воровато отошёл в тень. Закурил папиросу, сделал пару горестных затяжек — и тут же затушил.
По дороге быстрым шагом шли Нюра с Зинаидой. Одна всхлипывала, другая ругалась крепко, по-мужски. В ту минуту, когда бабы заходили в калитку, моргнув, зажёгся фонарь. Белый лист на пороге засиял словно волшебный.
— Глянь-ка, Зин, что это? — Нюра подняла листок. — Никак письмо?
Зинаида развернула бумагу и стала читать вслух.
«Дорогие бабушки Нюра и Зина!
Пишут вам ваши внуки Серёжа и Тарас. Не волнуйтесь за нас. У нас всё хорошо. Мы плывём на корабле к Чёрному морю. Егор Кузьмич нас всему научил, помог построить парусник. Мы теперь настоящие моряки. Когда вы будете читать это письмо, мы будем уже далеко от Белого поля. К концу лета, к приезду родителей мы обязательно вернёмся. Только доплывём до моря, а обратно — на автобусе. Мы взяли с собой всё, что нужно. Деньги на билеты у нас есть.
Не ругайте деда Кузьмича — он очень хороший. Если бы ни он — нам никогда бы не исполнить своей мечты. А мечта — это главное, что есть у человека в жизни!
Мы вас очень любим. Не скучайте по нам.
Ваши Серёжа и Тарас.
P.S. Баба Зина, верёвку для козы мы обязательно купим и привезём с собой»
Анна Степановна осела. Зинаида Петровна закричала на всю улицу. Залаяли в ответ собаки. Егор Кузьмич кинулся огородами к дому, понимая, что и там не будет ему спасения.
Всю ночь не сомкнули старухи глаз, а наутро отправили почтальоншу Валентину на велосипеде в райцентр за участковым. Николаю с автолавки велено было оповестить всех по маршруту следования — от Александровки до Писаревки. Вскоре всё Белое поле гудело, узнав о бегстве мальчишек. Каждые полчаса приходили к Кузьмичу ходоки, стучали в дверь и в окно, но дом был глух и нем. Никто не замечал мелькавшего в мутном банном окошке силуэта. Вся неохватная мера вины, осознаваемая с каждым часом всё острее и горше, пригвоздила Кузьмича долу, придавила плитой запоздалого раскаяния. Жальче всего было Нюру. А изнутри грыз червяк тревоги за мальчишек: справятся ли с парусами? не заплутают ли среди протоков? Хватит ли сил добраться до Днепра?
* * *
Тем временем парусник «Дружба» полным ходом шёл к Писаревке, где Безымянка впадала в Ворсклу. Русло раздалось вширь, течение усилилось. Попутный ветер помогал беглецам. Мальчишки спешили — оба понимали, что письмо не успокоит бабушек, а лишь разозлит. Значит, погони не избежать. Страх погони и сослужил юным морякам недобрую службу. Двенадцать часов под парусами без стоянок и причалов не прошли даром.
Стремительно темнело. По одну сторону русла тянулся угрюмый, поросший осокой, болотистый берег. По другую — топорщились всё выше и выше крутые меловые утёсы. Огибая в сумерках крутояр, ребята заметили лестницу, падающую в воду почти отвесно с утоптанной, меловой поляны. Решили причаливать здесь — до темноты другого места стоянки не найти.
Спустили паруса, пришвартовались к верхней ступени лестницы и уставшие выползли на берег. Жечь костёр не было сил. Попили воды, перекусили хлебом с яблоками. Завернулись в одеяло и провалились в сон.
Ночью поднялся ветер. Коренастые дубки, окружившие меловой пятак, защищали сон ребят. Гуденье их крон так походило на шум тугих парусов, так сливалось по тону звучания, по вибрации обтекающего преграду воздуха, что во сне — одном на двоих — Тараска с Серёжкой видели себя плывущими уже по Днепру. Вот-вот лиман закончится, речная вода просолится, посветлеет, утратит упругость течения. Чайки всё чаще будут кричать над головами, оттеснив уток вглубь суши. Мимо их парусника станут проходить корабли — большие и малые, с паровыми котлами и парусами, с моторами и без. Отважные капитаны приветственно помашут им рукой с высоты капитанских мостиков, а может и отсалютуют густым басом. Речная зыбь превратится в настоящие морские волны, которые будут качать их словно в люльке вверх-вниз. О, это уже не люлька, а качели. Вверх-вниз, вверх-вниз. И не качели вовсе, а американские горки с крутыми виражами и мёртвыми петлями. Вверх-вниз. Космическая центрифуга, поглотившая и люльку, и качели, и горки, швыряла ребят то вверх, то вниз, пока они не проснулись.
Серёжа и Тарас, как по команде, вскочили на ноги. Порыв ветра чуть не сбил их с ног. Мальчишки бросились к причалу — корабля не было. И ступени, к которой они привязали парусник, тоже не было. Они бросились на другой край поляны — перед ними разверзлась зияющая пустота. Рябое от волн русло Безымянки было пустым от берега до берега. Ничего, кроме безмолвных меловых скал с одной стороны и тревожно шелестящей осоки с другой. Их корабль уплыл без них. Его унесла река. Отняла у мальчишек их мечту. Отрезала путь к морю.
— А-а-а! — разнёсся над водой горестный вопль.
Но никто их не слышал. Да если б и услышал — вряд ли смог бы понять всю меру их беды. Серёжа с Тарасом упали на колени, обнялись и заплакали в голос, не таясь, не стесняясь слёз, не пытаясь приуменьшить охватившее их великое горе. Они потеряли «Дружбу», дороже которой ничего не было в их жизни. Их мечту — выстроенную своими руками, выстраданную, взлелеянную в тайниках мальчишеских сердец.
Глава 6
Когда ближе к вечеру к ним подплыла моторная лодка, у ребят уже не осталось ни сил, ни слёз, ни страха, ни надежды. Осунувшиеся, стремительно повзрослевшие, они покорно сошли на борт. Механически отвечали на вопросы взрослых — сначала спасшего их рыбака, потом шофёра, отвозившего беглецов в участок, потом милиционера.
Ребят напоили чаем, посадили в милицейский уазик, доставили в Белое поле и развезли по домам.
Первое, что почувствовал Серёжа, переступив порог, был острый запах лекарств. Баба Нюра лежала в кровати простоволосая, отстранённая от всего. Явление внука не вызвало в ней обычной живости. Она не вытерла руки о фартук, не сообщила о вкусном ужине, который специально для него приготовила. Возле кровати на табуретке громоздились пузырьки и коробочки. Дед Кузьмич понурый сидел напротив, не выпуская из ладоней бледной, неживой руки.
— Ну что, наплавались? — слабым голосом произнесла бабушка, по щекам её привычно заструились слёзы.
— Будет, будет тебе, — нахмурился Кузьмич, не глядя на мальчика.
— Бабуль, прости меня! — кинулся к кровати Серёжа.
Он был ошеломлён увиденным. Его любимая, весёлая, красивая бабушка Нюра лежала, полуживая, такая маленькая и беззащитная, что на мгновение мальчику показалось, что никакая она не бабушка, а просто старенькая девочка Аня, которую он сильно, чуть ли не до смерти напугал.
— Возьми письмо своё, — она протянула руку к столу, но котором белел злополучный листок. — Сохрани, Серёнька, для деток своих сохрани, — попросила. — Будешь учить их, как не надо делать.
— Бабушка, я теперь никогда… я обещаю, — взмолился внук. — Только не умирай!
— И не думала! — на лице больной вспыхнуло подобие улыбки. — Иди сюда, неслух!
Мальчик приник щекой к тёплому бабушкиному плечу и облегчённо прикрыл глаза. Бабушка мягко гладила его по русым вихрам, заправляла их за уши, ерошила затылок.
— Слава Богу, цел, невредим, — приговаривала. — Вот только угостить мне тебя нечем. Поди голодный?
— Нет, бабуль, — соврал Серёжка.
Но то была другая, правильная и благородная ложь.
— Родителям не скажем, — тихо продолжала баба Нюра. — Нечего их зря волновать. Уж я за всех и поволновалась. Довольно.
Серёжа о таком и помыслить не мог. Выходит, сохранит бабушка Нюра его тайну?
— Бабушка, знаешь, — непрошенные слёзы вдруг брызнули из глаз. — Мы ведь корабль свой потеряли! Нашу «Дружбу»! — голос мальчика задрожал.
Он будто вновь пережил те первые, самые горькие минуты потери.
— Он уплыл — наш парусник, — плечи его вздрогнули. — Уплыл насовсем.
— Слушаться меня надо было, — пробурчал Кузьмич. — Я что вам говорил? Где надо швартоваться? А вы? Выбрали, тоже мне, гнилую деревяшку! Да на стремнине! — он всё знал и втайне радовался, что всё так быстро закончилось. Ведь могло бы быть куда хуже.
— Будет у вас ещё корабль! — повторяла баба Нюра, оживая на глазах. — И всё у вас будет, Серёнька! Верь мне, внучок! Всё у вас впереди!
И Серёжа поверил. По-настоящему поверил. И всё отлегло, отмякло в его сердце. Раз бабушка говорит — значит, так тому и быть.
Иная картина разворачивалась в доме Тараса, на другом берегу Безымянки. Зинаида Петровна, вполуха выслушав объяснения провожатого, затворила за ним дверь и точно с цепи сорвалась:
— Где тебя черти носили?! — закричала она на внука. — Чего удумал, стервец!
Жгучий крапивный веник полосонул по ногам, озябшим рукам, ободранным верёвками пальцам. Тарас поморщился, но виду не подал. Он знал, что его молчание ещё больше разозлит бабку Зину. «Посмотрим, кто кого!» — думал он, стиснув зубы.
— Будешь знать, как бабку обманывать! — Зинаида Петровна охаживала Тараса методично, со всех сторон, без зла, но и без пощады. Точно так же, как когда-то охаживала непутёвую дочь свою Зойку. Как и её охаживали в своё время мамка да дед Наум — Царствие ему Небесное!
Тарас не огрызался, не убегал, только прикрывал руками лицо.
— Что молчишь, негодник? — сипела баба Зина, сбиваясь дыханием.
Крапивный веник обтрепался. Рука уморились хлестать, старуха грузно плюхнулась на табуретку.
— Марш в свою комнату! Собирай вещи! Завтра же к матери отправлю!
— Не надо! — попросил Тарас. — До конца каникул всего неделя осталась.
— Может и не надо. Будешь эту неделю враньё своё отрабатывать. Про речку забудь. Кузьмича чтоб духу здесь не было. И верёвку где хочешь доставай! А не то — из тебя совью.
Тарас согласился, потому что понимал: мать не пожалеет — только добавит жару. А то и хахаля своего Николая на воспитание поставит — а уж это терпеть было невмоготу. Пару раз Тарас огрызался, кидался в драку, но хахаль только ухмылялся, отталкивая его в угол.
Тарас мечтал поскорее вырасти и уйти из дома. Уехать, убежать, уплыть, куда глаза глядят. Вот для чего нужен был ему корабль! Вот почему так сильно манило его море. Ведь там — свобода! А тут… нет, лучше не травить душу.
Почёсывая обожжённые крапивой руки, Тарас боком протиснулся в свою комнату, откинул прохладное одеяло и, не раздеваясь, рухнул в кровать.
Глава 7
Несостоявшийся побег в Одессу к Чёрному морю не забылся. Сидя в предзакатный час на берегу млеющей от вечерней прохлады Безымянки, друзья по-прежнему мечтали о море, о кораблях, о капитанском мостике. Были перечитаны все книжки о морских приключениях, пересмотрены все фильмы о моряках. Дед Кузьмич рассказал все известные ему моряцкие байки, кое-что и приврал — но какой же списанный боцман не приврёт? А других моряков в Белом поле не было.
Однажды дружба ребят подверглась серьёзному испытанию. В середине лета в село неожиданно нагрянули Серёжины родители. Тарас из-за угла наблюдал, как к дому бабы Нюры подъехала «Волга». Машина ослепила его яркой васильковой синью, блеском полированных боков, неведомой Тарасу роскошью. Стало немного завидно. Тарас никогда не катался на таких машинах. Самое большое, на что он мог рассчитывать — это люлька мотоцикла «ИЖ-Юпитер», да и то, если у мамкиного хахаля Николая было хорошее настроение. А хорошее настроение у него было только в одном случае — если предстояло везти пасынка на всё лето в деревню. Тарас стеснялся и старого трескучего мотоцикла, и дурацкого шлема, который его заставляли надевать, и сиротского чемодана с перетянутой изолентой ручкой. Но другого не было.
В то лето в Москве проходила Олимпиада. Серёжиному отцу удалось по своим научным каналам достать несколько билетов на церемонию открытия в Лужниках. Фроловы решили взять с собою сына. В Москве договорились остановиться у приятеля отца, профессора физтеха Генриха Игоревича. Старший Фролов хотел познакомить друга с сыном. Близилось время поступления в институт. Ничего иного кроме МФТИ Фроловы даже не рассматривали. Блестящая учёба Серёжи в физико-математическом классе лучшей школы города давала основания для такого выбора.
Но Тарас ничего не знал о планах Фроловых, а только видел издали, как обрадовался чему-то Серёжка, как пулей влетел в избу, а вскоре стоял на пороге с рюкзаком. А ведь они собирались завтра на рыбалку!
Шепнув что-то на ухо отцу, Серёжка бросился через поле в сторону дома Петренко. Наверное, чтобы объяснить свой внезапный отъезд. Но Тарас не хотел слушать никаких объяснений. Подумаешь, профессорский сынок! Конечно, ему всё можно. Вон батя на какой машине ездит, да и мамаша одета по последнему писку моды — не то, что его мать — Тарас видел её неизменно в халате — застиранном домашнем или форменном, рабочем. А отца у него не было вовсе. И рюкзак у Серёжки фирменный, и кроссовки Адидас с тремя полосками.
Тарас не стал выходить из укрытия, проводил друга взглядом, в глубине души впервые усомнившись, а дружба ли это? Где Серёжка — и где он. Стыдные солёные капли оставили жгучие отметины на пыльных щеках Тараса. Он посмотрел вниз на свои обтрёпанные кеды, зло высморкался пальцами в пыль и пошёл к мельничному колесу.
Когда вечером озябший и голодный он вернулся домой, бабка Зина вручила ему свёрнутый вчетверо тетрадный лист.
— Дружок твой передал, — усмехнулась. — Сам-то где шлялся?
— Где надо, — огрызнулся Тарас.
Он хотел не глядя порвать записку, а ещё лучше сжечь, но любопытство пересилило.
«Тарас, привет! Где ты был? Я тебя нигде не нашёл, поэтому пишу. Мне срочно нужно уехать в Москву с родителями, на открытие Олимпиады. Но я ещё вернусь, так что на линя мы сходим — обещаю. В нашем тайнике оставил для тебя жвачку — твою любимую, вишнёвую «Педро», и трёшку — мой проигрыш в шашки. Пока. Увидимся».
Тарас вздохнул, взял тарелку с жареной картошкой и плюхнулся перед телевизором.
В программе «Время» показывали, как столица готовится к Олимпиаде. Необъятные стадионы, шикарные гостиницы, специально выстроенные микрорайоны. Москва ждала сотни тысяч гостей со всего мира. И одним из этих тысяч был Серёжка. Из местных новостей Тарас узнал, что тринадцатого июля олимпийский огонь пронесут через его родной Харьков. Он уговорил бабу Зину позвонить из райцентра матери и попросить забрать его на этот день в город. Неожиданно мать согласилась. Она встретила его на автостанции — улыбающаяся, нарядная. Вместе они проведи чудесный выходной без Николая. Увидели Олимпийский огонь в руках жилистого, окружённого машинами и телекамерами бегуна. Потом ели пломбир и играли в кегли в «Луна-парке». На другой день мать отправила Тараса обратно в Белое поле.
В телевизоре шла трансляция эстафеты Олимпийского огня, показали Харьков. Камера чиркнула по людской толпе — Тарасу показалось, что он увидел себя и маму. Он представил, как этот факел через несколько дней увидит и Серёжка, а значит, несмотря на разделявшее их расстояние, они по-прежнему вместе, и по-прежнему друзья. Это окончательное осознание успокоило Тараса, скрасило одинокие, непривычно длинные и пустые дни в Белом поле.
За неделю до осени Серёжа вернулся. Первым делом он побежал на ту сторону Безымянки к другу.
— На, держи! Это тебе, — он протянул Тарасу свёрток.
— Что это?
— Раскрывай, смотри!
Тарас разорвал хрустящую бумагу и вытащил подарок. Это была модная спортивная сумка, тёмно-синяя, с длинными ручками, чтобы носить через плечо. Внутри — два отделения, разделённые тонкой нейлоновой перегородкой. Сбоку — эмблема с пятью кольцами. Карман на молнии, а к ней пристёгнут брелок — олимпийский мишка с подвижной лапой, машущей в такт шагам.
— Там ещё в кармане рубль юбилейный, олимпийский, — добавил Сергей. — И кока-кола.
Но Тарас не дослушал. Он сграбастал друга в неуклюжие мальчишески объятия, стесняясь неизвестно откуда нахлынувшего чувства.
— Спасибо, друг! — он мял Сергея до хруста в костях, пряча за грубостью благодарность.
Потом друзья сидели у моста, пили по очереди из бутылки кока-колу и делились новостями, которых за месяц, что они не виделись, скопилось предостаточно.
В Харькове Тарас выиграл в кегельбане приз — блок болгарских сигарет «Родопи», которые мать, разумеется, тут же отняла. Но дала взамен рубль и жвачку «Лёлик и Болек».
В Белгороде Серёжа сходил на первый сеанс стереоскопического фильма. На входе выдавали специальные очки, а если их не надевать — изображение двоилось.
В квартире у Петренко установили телефон в обмен на голубой финский унитаз, доставшийся матери от благодарного клиента.
Дома у Фроловых появился пёс-овчар по кличке Байкал.
Тарас уговорил Кузьмича строить новый корабль.
Серёжа похвалился подаренной отцовским другом пластинкой «Битлз».
Тарас — засохшей ссадиной на локте.
Друзья спешили рассказать всё, перебивая друг друга, шутливо пихаясь локтями. Шипучая кола колола ноздри. Воздух густел. Безымянка засыпала, кутаясь в невесомый туманный плед. И не знали мальчишки, что время, в котором они живут, назовут когда-нибудь «застоем». Уж их-то жизнь стоячей точно не была!
Глава 8
Хмурым ноябрьским днём в вестибюле физико-математической школы Белгорода, где учился Сергей Фролов, появился портрет генсека в чёрном крепе. К портрету приставили почётный караул из учителей. На траурной линейке директор со слезой в голосе объявил о постигшей всех советских людей утрате. Даже самый глупый первоклашка понял — случилось непоправимое. Такой же портрет с чёрной лентой, и такая же линейка прошла и в обыкновенной харьковской школе, в которой учился Тарас Петренко. И во всех школах, ВУЗах, заводах и фабриках СССР. Страна прощалась с генсеком, казавшимся бессмертным.
— Пап, теперь война начнётся? — спросил за ужином отца Серёжа.
— С чего ты взял? — удивился старший Фролов, отложив газету.
— Ну как же, ведь Леонид Ильич был оплотом мира. Он придумал разрядку и остановил гонку вооружений — нам на политинформации говорили.
Виктор Петрович улыбнулся и потрепал сына по макушке.
— Знаешь, сын, думай лучше об учёбе. Это твоя главная задача. О мире позаботятся взрослые.
Но взрослые не особенно заботились о мире. Всё чаще звучало пугающее слово «Афган», всё громче слышались разговоры о грузе 200 и цинковых гробах.
Траурные портреты уходящих один за другим вождей, пышные похороны, навязчивое приобщение к музыке Чайковского и балету «Лебединое озеро» — стали приметами взросления целого поколения. Как и скудные прилавки магазинов, вездесущая система «блата», зависть к номенклатурным пайкам. Карьеры строились по «партийной линии», профессионализм был вторичен. Страна безнадёжно увязла на пути к светлому будущему и не знала, как выбраться из трясины.
Но никто и ничто не могло отнять у Сергея и Тараса их мечту, упрямо прораставшую сквозь разломы в тектонических плитах эпохи.
Впрочем, ребята не только предавались мечтам, но и деятельно готовились к поступлению в высшую Одесскую мореходку. Благодаря Сергею, Тарас одолел, наконец, математику. Оказалось, что если сильно захотеть и очень постараться — можно выучить любую науку. Физика давалась труднее, но годовую контрольную Тарас вытянул на четвёрку, удивив даже самого себя. Учительница как-то на собрании похвалила мать Петренко за то, что та вовремя наняла репетиторов — иначе экзамены сын завалил бы. Зоя Фёдоровна пропустила её слова мимо ушей — голова была забита другим.
Тарас в свою очередь занялся физическим воспитанием друга — и теперь некогда хилый «ботаник» ничуть не уступал ему в подтягивании и отжиманиях. По совету Кузьмича будущие моряки тренировали «дыхалку», задерживая под водой дыхание на минуту и больше. Много плавали и дотошно изучали «Справочник боцмана» — обтрёпанный учебник, безнадёжно устаревший, но изобилующий ласкающими ухо морскими терминами.
Наступила последняя школьная весна.
За ужином в доме Фроловых в который раз обсуждали будущее Сергея. Отец был горд за сына — лучший ученик физмат класса, победитель всесоюзных олимпиад, гордость школы. Дело шло к золотой медали, а дальше — как и планировали, МФТИ, аспирантура. Давно предрешённая судьба ждала своего часа.
— Репетиторы тебе, положим, не нужны, — рассуждал Виктор Петрович, намазывая хлеб тонким слоем масла. — А вот сборник вступительных заданий по физике могу достать. Генрих Игоревич, думаю, не откажет. Порешаешь — будет спокойнее и тебе, и мне.
Сергей молчал, уставившись в чашку.
— Витенька, об общем развитии мальчика тоже не стоит забывать, — вмешалась в разговор мама — Я семейный абонемент в филармонию взяла. В субботу первый концерт, Шуберт. Ты как, Серёжа? — обратилась она к сыну.
— Пойдём, если хочешь, — равнодушно пожал плечами Сергей.
— Что значит, «если хочешь»? Это ж семейная традиция! — мама отодвинула в сторону тарелку и приняла позу дирижёра, только вместо палочки у неё была вилка.
Обыкновенно она «брала в руки палочку», когда собиралась сказать что-то очень важное. Например, поведать о семейных традициях, уходящих корнями в дореволюционную Россию, рассказать о роли классической музыки в воспитании гармоничного человека или убедить главу семьи в необходимости покупки из-под полы собрания сочинений Бунина.
Лариса Павловна преподавала сольфеджио в музыкальной школе. Разуверившись сделать из Серёжи пианиста, проиграв мужу в борьбе за светлое будущее сына, она согласилась на малое — пусть сын хотя бы станет музыкально образованным человеком. Но за это малое стояла горой.
— Видишь ли, Серёженька, музыка всегда помогала великим учёным. Гармония симфонической партитуры упорядочивает мысли, структурирует знания, будит научную мысль — это ведь тоже своего рода творчество! Ты же слышал выражение: «проверить гармонию алгеброй»? Можно ведь и наоборот.
— Ладно-ладно, давай проверим, — с мамой проще было согласиться, чем спорить.
Зато во время симфонических концертов никто не мешал Сергею думать о своём. Это была его тайная, спрятанная глубоко внутри свобода. В эти часы он размышлял о будущем самостоятельно, без участия любящих родителей. И размышления эти были уже очень далеки от физики и аспирантуры. Как сказать об этом отцу? — он не представлял. Но впереди целый месяц, чтобы найти нужные слова.
* * *
Тарас Петренко давно никому ничего не объяснял. Даже когда его об этом просили. Но просили крайне редко, а потому он не утруждался объяснять свои поступки даже самому себе. Мать его Зоя Фёдоровна, нажившая ранний варикоз от многолетнего, двухсменного стояния за парикмахерским креслом, — ждала только одного: когда сын вырастет и сможет кормить себя сам. Её не волновало, как именно он будет делать это, — лишь бы слез с её шеи. Она и так тащила сына в одиночку до совершеннолетия. И вот дотащила! Чего ей это стоило — одному Богу известно. Теперь и она имеет право на личную жизнь.
Тарас был досадно похож на своего непутёвого отца, которого ни разу в жизни не видел. Чем дальше — тем больше. Чёрные брови вразлёт, одна выше другой, упрямый лоб, жёсткий, будто проволочный чуб. Да и характер унаследовал отцовский — такой же ершистый, вспыльчивый — спичку не подноси — полыхнёт!
С Николаем сразу не сошлись. Бывало, и до драки доходило. Ей что теперь — разорваться между ними? Вот и ждала Зоя каждого лета, как манны небесной, — скорее спровадить Тараса к матери в деревню, да хоть пару месяцев пожить по-человечески. В однокомнатной-то квартире — как разойтись, не поругавшись?
Когда сын после восьмилетки вдруг отказался идти в ПТУ, а надумал учиться дальше, Зоя Фёдоровна растерялась. Учиться Тарас никогда не любил, восьмой класс едва на тройки закончил. А тут вдруг одумался — обложился учебниками, забросил уличную компанию. Мать рассказала, что дружок у него в деревне завёлся, из приличной семьи. Этот мальчик, по слухам профессорский сынок, взял Тараску «на буксир» — и тот попёр. Диву давалась Зоя Фёдоровна, откуда рвение такое к наукам у сына взялось? Что надумал? Но Тарас молчал, ничего не говорил.
Только один раз при Николае огрызнулся на дежурный упрёк матери:
— Не волнуйтесь, после школы меня здесь не будет! И копейки больше у вас не возьму.
— Ишь ты, ни копейки он не возьмёт. И где же ты будешь копейку-то эту брать?
— Не ваше дело! — отрезал Тарас.
— Смотри, в Афган не загреми! Нет у меня денег тебя отмазывать.
— Да уж лучше в Афган, чем с вами оставаться.
Тем временем, поменяв главу государства на молодого и энергичного, говорливого, с броской отметиной на лбу, страна включилась в Перестройку. А Тарас с Сергеем начали сдавать выпускные экзамены и готовиться к поездке в Одессу. Второй год друзья копили деньги на дорогу. Второй год боролись каждый со своими страхами. Тарас боялся завалить физику или не набрать нужной для побега суммы, Сергей страшился тяжёлых объяснений с отцом и опасался не пройти медкомиссию — в детстве он перенёс сотрясение мозга — зрение с тех пор было не идеальным. Но одно друзья знали твёрдо: поступать будут только туда, и только вместе, чего бы это им не стоило.
Глава 9
Одесса жмурилась в лучах ленивого солнца. Густая липовая тень сменялась кружевом акаций, резной прохладой каштановых аллей. Горланили чайки. Из старых дворов доносился запах жареной тюльки. Утомлённая зноем публика катила по Дерибасовсой к Приморскому бульвару, задерживаясь возле лотков морожениц, квасных бочек, автоматов с газировкой. Узкие витрины Пассажа сменялись пёстрыми развалами блошиного рынка, диковинные барельефы старых зданий — кондитерскими и пивными. Одесса дремала той послеобеденной дрёмой, когда сон и явь сменяют друг друга сладко и незаметно.
Ребята подчинились этой дрёме, неспешному течению людской реки. В толпе часто мелькали бескозырки и фуражки — это придавало их прогулке особый смысл.
Друзья приехали в Одессу на поезде два дня назад, подали документы на поступление, устроились в общей казарме. Прошли обе комиссии — медицинскую и мандатную — и, получив заветные штампы «годен» и «допущен», до начала экзаменов были свободны. Купив в киоске карту, они не жалея ног изучали город, о котором так долго и страстно мечтали.
Ради этой мечты обоим пришлось соврать. Тарасу к вранью было не привыкать — он объявил матери, что устроился на работу в карьер и едет на вахту. Зою Фёдоровну объяснение сына вполне устроило. Она не стала уточнять деталей, лишь вздохнула с плохо скрываемым облегчением. Сергей же крупно соврал родителям впервые в жизни. Он так и не смог признаться отцу в том, что не хочет быть физиком. Начал, было писать письмо, как в детстве бабкам, когда они с Тарасом собрались в первое плавание. Но передумал — отложил объяснение на потом. Распрощался с родителями на перроне, сел в московский поезд и вышел на первой же станции. Вернувшись электричкой в город, в тот же день выехал в Одессу, где уже поджидал его Тарас. На другой день всё-таки отправил домой скупую телеграмму: «Поступаю в ОВИМУ в Одессе. Всё объясню потом».
Перекусив чебуреками с газировкой, Сергей и Тарас шли к Морвокзалу. Жара стояла невыносимая. Рубашки липли к телу, подошвы ботинок — к раскалённым камням брусчатки, но это нисколько не волновало парней. А волновало лишь одно: как бы остаться здесь навсегда, стать своими в этом красивом, южном портовом городе.
— Эй, куда прёшь?! — путь ребятам преградил рыжий детина в линялой тельняшке.
От детины пахло рыбой и пивом. С губы свешивалась мятая папироса.
— Огонька не найдётся? — процедил он, не вынимая папиросы изо рта.
— Не курю! — глухо ответил Тарас, сжимая кулаки.
— Тогда гони монету! — ухмыльнулся рыжий, переводя взгляд на Сергея. — Или можно бумажкой — вас же двое.
Из подворотни появилась тройка таких же дочерна загоревших, развязных парней.
— Шо, Перец, с курортниками бакланишь? — спросил один из них — бритый коротышка в рубахе с пальмами.
— Нечего с ними цацкаться, — мрачно буркнул другой — длинный, на неверно шатающихся ногах. — Червонец за двоих — самое то будет.
— Мы не курортники, ясно? — Сергей стал плечом к Тарасу. — Мы в мореходку приехали поступать.
— Тю, в мореходку! — присвистнул третий. — Слышь, Перец, в мореходку они собрались!
Улица, только что запруженная фланирующей курортной публикой, внезапно опустела. Этому нашлось объяснение — с северо-запада наползала низкая, фиолетовая туча. Её края угрожающе дымились. Резко потемнело.
— Нет у нас денег, — попытался объяснить Сергей.
— А это мы сейчас проверим, — не дослушав, рыжий схватил его за грудки.
Тарас кинулся на подмогу другу. Завязалась драка. Самая настоящая одесская драка под громыхание наплывающей грозы, крики чаек, гудки пароходов, громкий торг, доносящийся с рынка. Было всё обыденно и отстранённо, будто в кино. И только когда удар под дых заставил скрючиться от боли Тараса, а из разбитой губы Сергея потекла тёплая, солёная струйка — стало ясно, что это не кино. А ведь завтра первый экзамен — мелькнуло в голове. Хулиганы выхватили у мальчишек рюкзак и стали вытряхивать его содержимое прямо на мостовую.
В этот момент раздался негромкий, но отчётливый голос.
— Отставить драку!
Все как по команде обернулись и замерли. Перед ними стоял морской офицер в белом с иголочки кителе. Взгляд его был тёмен и хмур, как нависшая в небе туча.
— Матрос Перцев, вы опять за старое? — обратился он к рыжему. — Больше никаких поблажек не будет, так и знайте.
Детина в тельняшке сник.
— Товарищ капитан, так мы это… только проверить. Припугнули мальца. Ну пошутили!
— Будете теперь шутить в другом месте, — отрезал офицер.
Он поднял выпотрошенный рюкзак и подал его Тарасу. Потом вытащил из кармана кителя безупречно белый носовой платок и протянул Сергею.
Свита Перца трусливо скрылась в подворотне. Сам зачинщик драки, бормоча под нос, понуро поплёлся в сторону рынка. Туча, обронив несколько крупных тяжёлых капель, двинулась громыхая дальше.
Сергей и Тарас во все глаза рассматривали своего спасителя. В нём всё было идеально — чисто выбритый подбородок, начищенные до блеска ботинки, сияющие пуговицы кителя. Твёрдый взгляд синих до черноты глаз. Но больше всего поразил его голос — тихий и властный, безоговорочно подчинивший местную шпану. Казалось, этот голос может заставить кого-угодно сделать что угодно. Офицер, взглянув на часы, поправил фуражку и шагнул в сторону бульвара.
— Спасибо! — опомнились ребята.
— На здоровье. — коротко ответил капитан. — Приезжие? — он на миг обернулся.
— Да, — вразнобой произнесли друзья. — Приехали в высшую мореходку поступать.
— Вот как? — офицер улыбнулся краешком рта. — Что ж, удачи! Завтра начало экзаменов — приведите себя в порядок.
Он ушёл так же стремительно, как и появился. Ребята переглянулись.
— Ничего себе! Как думаешь, кто это? Откуда знает про экзамены? — спросил друга Сергей.
— Да кто ж его знает? Ясно только, что капитан. И наверняка из местных.
Друзья отряхнулись, покидали в рюкзак разбросанные вещи, попили воды из колонки. Сергей застирал носовой платок от крови и повязал сушиться на запястье.
Ребята двинулись в сторону Морвокзала. Ведь туда по словам принимавшего документы офицера к вечеру должен причалить шестипалубный пароход «Союз» — самый большой в СССР корабль. Такого зрелища друзья пропустить не могли.
Смеркалось. Морвокзал зажёгся золотыми, как расплавленное солнце, огнями. Нарядные люди толпились по обеим сторонам главного причала. Играл духовой оркестр. Пахло морем, мазутом и варёной кукурузой. Разноцветные флаги пришвартованных кораблей развевались на ветру.
На горизонте показался сияющий белоснежный исполин. Он шёл медленно и величаво. Вокруг него сновали мелкие катера портовых служб. Красное полотнище отсвечивало огнём, соперничая с закатом. Трубный бас задрожал над притихшей гладью залива. И тотчас всё ожило — духовой оркестр заиграл «Амурские волны», в воздух взмыли шары. Сотни рук затрепетали в воздухе, сотни голосов слились в едином приветствии.
Пароход «Союз» возвращался из круиза в родную гавань.
Продолжение следует…
